Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Это Платон Платоныч
  • pisetzz

На смерть автора

Полвека назад Мишель Фуко похоронил автора. Может и не навсегда, но на целую эпоху, заявив о самоценности текста, а атрибуция автора случайна и настоящая его персона больше не добавляет тексту значимости. То ли эпоха оказалась коротковатой, то ли еще что, однако часы перевернулись, маятник очень быстро добежал до другого предела, где автор и есть главное, а текст – лишь приложение к его персоне и сам по себе интересен только некоторым странным личностям, а совсем не массовому потребителю. Говорят, всему виною сети, куда переехали тексты. Переехали и потеряли самостоятельность. Теперь их миссия состоит в украшении персоны, которой они принадлежат в ряду других ее характеристик. Мол, с неким человечком то-то и то-то в жизни случается, то-то и то-то в жизни он совершает, а в добавок еще и тексты пишет, с которыми можно ознакомиться, когда такое желание есть. Это даже и для великих справедливо. Вот, к примеру, давно уже один Федор Михайлович был. Ему такая трудная судьба выпала: на эшафоте оказался почти повешенным, потом арестантом долго, потом жена у него первая психованная случилась, сам эпилептик был и в карты дочиста проигрывал, а все-таки наперекор судьбе собрался, сумел счастливо жениться и книжек много написать, за которые ему слава и деньги. Книжки можно почитать, кому если интересно.Collapse )
Two way road

(no subject)

Жизнь бодрствующего.

Как вы думаете почему тогда все, что видит бодрствующий есть смерть.

Гераклит:

"Все, что мы видим бодрствуя, есть смерть,

а то, что спя, то - сон"

"Гераклит очень сложен для понимания из-за своей афористической формы и, если доверять Аристотелю, из-за небрежности написания.

Все что я понял во фрагментах Гераклита - прекрасно; чего не понял, наверное, тоже, но для такой книги нужно быть делосским ныряльщиком."


Насчет ныряльщика согласен. Но надо понимать, что для того, чтобы иметь возможность познавать и обсуждать, любая глубина должна иметь предел (быть о-предел-яемой).

Так что не стоит помоему делать Гераклита более темным, чем он есть. Раз он говорит о бодрствовании и смерти, противопоставляя их сну, то не все для него едино. Спящие - все, кто не видит, как всё и во всем есть единый Логос, сам себя воплощающий, сам к себе прорастающий. Они видят сны о том, что все вещи отдельны, дискретны, множественны, конечны. И сны о том, что есть другой мир вечный, идеальный, но в котором тоже все раздельно, но бессмертно.

А бодрствующий видит, что все, что есть чувственно, есть смертно, эфемерно, иллюзорно. И эта видимая смерть - свидетельство единственной реальности, которая за и над этой "майей". Это Логос, который бодрствующий осознает как свою суть. Так лицезрение смерти, пробуждает к вечной истинной жизни, точно по воскресному тропарю: "смертию смерть поправ".

Мираж цветной - земная ширь

Непрочный радужный пузырь...

Когда на мир так смотрит глаз,

не видит ангел смерти нас.

"Кто такой бодрствующий ?

А что значит жизнь, для бодрствующего?"

Жизнь для бодрствующего - это тождество бытия и мышления ("эйноса" - "ноосу", Парменид: "Бытие (Эйно) то же самое, что мышление (Ноэйн)" ). А там, где этого тождества нет - там все отклонения бытия от мышления превращаются в небытие - поглощаются смертью.

Смерть, таким образом, мерило тождества бытия и мышления, соответствия жизни-бытия разуму-логосу. Все разумное - действительно, оно живет, А все неразумное - смертно, гибнет.
Интересная мысль возникла по поводу тождества бытия и мышления. Есть такая фраза из старого фильма: "Счастье - это когда тебя понимают". В переводе на "греко-философский" получаем: "Счастье - это когда наше бытие тождественно нашему мышлению".

  • arkdv

Лингвистическая катастрофа. Представление и обсуждение книги. С.-Петербург 2013



Книжная лавка "Порядок слов"
Встреча посвящена памяти поэта и философа Г.Дашевского
Участники А.Магун, А.Родин, И.Кравцова и др.
ISBN 978-5-89059-199-9
Издательство Ивана Лимбаха, 2013

Редактор И. Г. Кравцова
Корректор Л. А. Самойлова
Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин
Н. А. Теплов, дизайн обложки, 2013
Издательство Ивана Лимбаха, 2013
Переплет, стр. 504

Что делает язык с человеком? В какие смертельные приключения он его ввергает? Что в ответ делает человек с языком, а значит с самим собой и другими, чтобы скрыться от тревог? Как устроен язык, что жизнь с ним не столь уютна, как того хотелось бы человеку? Каковы взаимоотношения между речью и тем, что мы обычно называем сознанием и бессознательным? Почему тексты о происхождении мира, потерянном рае, любви, смерти, страдании, одиночестве, ностальгии бесконечно и исступленно повторяются?
На эти вопросы пытается дать ответ автор «Лингвистической катастрофы».
Книга предназначена для всех, кто интересуется проблемами человеческого существования, культуры, философии, религии, языкознания, науки и истории.


"Книга Михаила Аркадьева — захватывающий и отрезвляющий научно-философский триллер. Меня, как бывшего лингвиста и неизменного носителя языка, она заинтриговала своим основным мессаджем: язык наш — враг наш. Агрессией и тоталитаризмом чревата, как показывает автор, не животная, а именно культурная, сознательная, рефлексивная, членораздельно мыслящая и говорящая — «антиприродная» — природа человека."
Александр Жолковский

"Книга Михаила Аркадьева вносит большой вклад в ту область знания, которую можно назвать хоррорологией. Это теневая наука о цивилизации и языке, об их саморазрушительных механизмах и катастрофах: минус-культурология, минус-политология, минус-лингвистика. Все, что другие науки изучают как позитивные свойства и структурные признаки цивилизации, хоррорология изучает как растущую возможность ее самодеструкции."
Михаил Эпштейн
  • arkdv

М. Аркадьев Сладкое безмолвие мира и архезабвение (окончание)

Далее Якобсон переходит к еще более глубокому уровню  «автоматически», «бессознательно» действующих, но при желании используемых в речевых играх и комбинируемых, а при исследовании классифицируемых различительных единиц языка — к «дифференциальным признакам» фонем, или «меризмам» по терминологии Бенвениста. При этом фонема оказывается и не элементарным, и не линейным образованием, как полагал Соссюр, а единицей двумерной, расположенной и на вертикальной, и на горизонтальной оси координат. Фонема является пучком, «аккордом» дифференциальных признаков, и она «размазана» по временной оси, за счет наличия в некоторых языках деления фонемы на моры[22]. Другими словами, фонема метафорически сопоставима не с элементарными частицами, а, скорее, с атомом, имеющим выраженную структуру ядра и оболочек. Элементарными частицами языка — «электронами» оказываются именно меризмы, дифференциальные признаки, благодаря которым каждый естественный язык имеет строго ограниченный набор фонем.
Из всего вышеизложенного следует неизбежный и строгий вывод. Благодаря фонологии и исключительно только ей человек впервые полностью осознал, что он пользуется языком как различА/ Ением, а также  как и чем конкретно, он, собственно говоря, пользуется. Существует некий базовый сознательно-бессознательный опыт языка, опыт фонематической и «меризматической» различительной речи. Этот опыт, который есть конститутивный и конституирующий человека опыт, необходимо соотнести с трансцендентально-феноменологическим представлением о сознании как об опыте различА/Ения, или различения различений.
То, что кажется таким привычным и «простым» — родной язык, является в некотором смыле самым сложным, неуловимым и парадоксальным из того, с чем приходится сталкиваться человеку, сталкиваться повседневно на протяжении всей жизни. Это парадоксальный опыт чисто человеческого, не имеющего аналогов в животном мире «бессознательного сознания» или «сознающего бессознательного» — языка. Это опыт «автоматического» различА/Ения и различения различий.


Collapse )
  • arkdv

Уловка Кастанеды и проблема внутренней речи

Фундаментальная ошибка (или, скорее, уловка) Кастанеды, касающаяся концепции остановки "внутреннего диалога" обнаруживается при анализе проблемы внутренней речи.

Одной из форм борьбы с внутренним диалогом, с языковой деятельностью (последняя дана нам буквально «по умолчанию», в форме языковой памяти, речевого автоматизма и внутренней речи), то есть с фундаментальным сознанием как разрывной структурой, структурой осознания смерти, являются медитативные практики, практики высокого безмолвия, произвольной афазии, распространенные в разных культурных традициях. Эти практики парадоксально совмещают в себе напряжение и мастерство «трезвения» с предельными формами анестезии. К ним относятся и практики восточных единоборств, и православный исихазм[1], и опыт молчания Мейстера Экхарта, и буддийская медитация:

«Форма есть пустота, пустота и есть форма. Нет формы помимо пустоты, нет пустоты помимо формы. Так же и чувства, различающие мысли, энергии и сознание пусты (…) О, Шарипутра! Поэтому в пустоте нет формы, нет чувства, нет различающей мысли, нет энергии, нет сознания, нет глаз, нет уха, нет носа, нет языка, нет тела, нет видимого, нет звука, нет запаха, нет вкуса...»

и суфийская мистика, и коаны дзен.

В этих предельных медитативных формах обнаруживается фундаментальная граница. Практики молчания исходят из неявного (чаще) или явного (реже) теоретического предположения о глубинной и абсолютной «пустоте», «чистоте», «невербальности», «непрерывности» природы и сознания, которые отождествляются, совпадают с «чистой» сущностью космоса, «пустой» сущностью Будды, или (в более усложненной форме) в иудейско-христианской мистической традиции — Б-га-творца и Христа.

В древнем медитативном праксисе, в техниках высокого молчания теоретически (даже если эта теория латентная) предполагается, что человек и мир, человек и Б-г через очищение–уничтожение речи как «незнания» или греха как порочной сети альтернатив и двойственных противопоставлений, в пределе соединяются в своей первичной бытийной пустоте, чистоте и единстве. Но человек (и человеческое сознание) не является такой потенциально пустой и чистой «единой сущностью», которую можно правильно освободить от внешних и внутренних загрязнений, используя или очищающие медитативные практики, или иудейские, христианские, исламские практики умной молитвы, или практики остановки внутреннего диалога дона Хуана (Кастанеда), или находящиеся в той же традиции новоевропейские философские техники типа гуссерлианской феноменологической и трансцендентальной редукции.

Речь, внутренний диалог, разрыв и сознание смерти не могут быть побеждены молчанием именно потому, что они всегда существует в человеке «по умолчанию» и всегда заполняют любую гипотетическую «пустоту». Провозгласить освобождение от внутреннего диалога легко, а освободиться от него можно только совершив самоубийство. «Тональ» дона Хуана непреодолим, а «нагуаль» всегда только красивая метафора самоубийства и смерти.

Человек обременен языком (внутренним диалогом) и сознанием потому, что язык существует в виде «внутренней речи/письма» (то есть глубоко в психике), и работа, «бурление», «магма»языка (даже когда человек говорит и тематически мыслит) НЕЗАМЕТНА И НЕ ДАНА В ИНТРОСПЕКЦИИ для него самого. Именно поэтому высокое молчание или медитация любого типа и продолжительности не избавляет от глубинного слоя «внутренней речи/письма», не спасает от разрыва, внутреннего диалога и сознания смерти. Иллюзия, что разрыв, внутренний диалог, следовательно, сознание смерти, преодолимы в медитации и молчании, — одна из любимых, и возвышенных иллюзий человечества. И Кастанеда тут вовсе не исключение.


[1] «…мистик и святой VII в. преп. Исаак Сирин сказал, что молчание таинство будущего века. Исихазм <...> позволяет приобщиться таинству священнобезмолвия» (цит. по: http://hesychasm.ru/).
  • arkdv

М.Аркадьев Сартр, ego, и бегство от свободы

Человек видит мир и вещи через имена. Парадокс состоит в том, что первично, и уже необратимо различенные в самом языке (благодаря его структуре) отношения, отношения между знаком и вещью, означающим и означаемым, дейксисом и местом/моментом, фонемой и природным звуком человеком бессознательно «забываются», отождествляются, и, тем самым, уже различенное не различается. Универсум имен и слов-предложений — это первичный структурированный «космос» ребенка и первобытного человека, и одновременно один из структурных уровней языковой деятельности . Ситуация отождествления/неразличения, «забвения» уже различенного носит «автоматический» характер, принадлежит к неосознаваемой повседневной работе языка и может осознаваться и обычно осознается только post factum. Эта ситуация, как уже было сказано, парадоксальна, так как представляет собой бессознательную, «автоматическую» работу языкового сознания и бессознательную реакцию на эту работу в форме ее «забвения».
Требует пояснения, акцента, и полного прояснения, почему мы говорим здесь именно о сознании — парадоксальном сознании, которое функционирует «неосознанно». Стоит вспомнить здесь «нететическое (непредметное) сознание» Фихте, а также анализ Сартра в его программной довоенной работе «Трансцендентность Эго»:
"…сознание сознания <...> не является позициональным, то есть что оно не есть, в свою очередь, свой объект. Его объект по своей природе находится вне его, и именно поэтому оно в едином акте полагает и схватывает его. Самого же себя оно знает исключительно как абсолютно внутреннюю реальность. Назовем такое сознание так: сознание первой степени, или нерефлектированное сознание."

Сартр хотел полностью устранить Эго из первичного самосознания:

"Я [Je] было бы не только излишним, бесполезным, но и даже вредным. Если бы оно существовало, то оно отнимало бы сознание у него самого, оно раскалывало бы его, оно вонзалось бы в каждое сознание непроницаемым для взора лезвием. Трансцендентальное Я [Je] — это смерть сознания."

Здесь проявился страх Сартра перед первичной трещиной, расколотостью, катастрофой, сознанием смерти, которые составляют сущность самореферентного, эгоцентрического, местоименного языка, то есть человеческого языка как такового в его уникальности. Сознание Сартр феноменологически описывает так:

"Чистое сознание есть абсолют просто потому, что оно есть сознание самого себя. Оно, таким образом, остается некоторым «феноменом», но в весьма особом смысле, а именно таким феноменом, где «быть» и «являть себя» — это совершенно одно и то же. Оно — сама легкость, сама прозрачность. Именно в этом аспекте Cogito Гуссерля столь радикально отличается от Cogito Декарта."

Стремление превратить сознание в легкий прозрачный абсолют, лишить его картезианского Ego-ядра (то есть в конечном счете, проигнорировать его эгоцентричность, самореферентность, коммуникативность) есть фундаментальный ностальгический проект Сартра, его скрытая борьба с языком (= с Эго), его тщательно скрываемое даже от самого себя бегство от свободы и сознания смерти, свободы, которая гарантирована только диалогичностью/эгоцентричностью, открытостью и самореферентностью (субъектностью) языковой деятельности. Именно из этого метафизического, ностальгического «проекта прозрачности» растет увлечение Сартра коммунизмом, будь то в сталинистской, сандинистской или маоистской редакции. Другими словами, Сартр неосознанно, вопреки себе самому, становится на сторону палачей из «Приглашения на казнь», ибо радикальным преступлением Цинцинната Ц. была именно «гносеологическая гнусность», то есть «непрозрачность» его Ego для тотального, и потому абсолютно прозрачного социума.

Экзистенциализм и кино. Ингмар Бергман. "Земляничная поляна" (1957).

Что открывает нам смерть? Вопреки общему интуитивному мнению, что здесь скорее происходит закрытие или прекращение всякого рода возможностей герой фильма «Земляничная поляна», престарелый доктор и в целом уважаемый всеми человек, открывает для себя новые перспективы перед лицом смерти. Прежде всего это отказ от всякого рода рациональных объяснений жизни, которыми мы злоупотребляем в течение жизни. Разум оказывается бессилен, когда подходишь к концу, и ты становишься открыт мистическому способу существования, ты становишься открыт Богу.

Итак, будущее становится более определенным благодаря некоторому откровению свыше, остается только взглянуть на прожитую жизнь под новым углом зрения. Но что может быть нового в том, что уже пережил? То, от чего ты старательно прятал от себя, самые болезненные вопросы, все ощущения боли, одиночества и унижения. Герой фильма заглядывает в собственное бессознательное в своих снах и заново проживает все переломные, тяжелые моменты жизни. Страх смерти открывает поток остальных бессознательных страхов и комлексов вины в целях их переосмысления и искупления.

Нужно констатировать, что мы как и наш герой, обращающий на данный факт особое внимание, умираем еще при жизни и здесь смерть нужно понимать в самом прямом смысле как омертвение души. Акты умретвления совершаются в двух направлениях: 1) по отношению к себе, когда мы делаем себе душевную анестезию (ампутацию души), старательно закрывая все жизненно важные ощущения на периферии сознания и живя усредненной жизнью; 2) по отношению к другим, выказывая равнодушие и тем самым удостоверяя собственную смерть перед ними.

И только, когда умираешь, заслуживаешь право на жизнь. И только будучи душевно мертвым, имеешь возможность начать жить. Если же не познал смерти, то жизнь останется сокрытой.
Пифагор

Смерть Сократа и мистика Судьбы

Текст: «Со мною, о мужи судьи, случилось что-то удивительное. В самом деле, в течение всего прошлого времени обычный для меня вещий голос слышался мне постоянно и останавливал меня в самых неважных случаях, когда я намеревался сделать что-нибудь не так; а вот теперь, как вы сами видите, со мною случилось то, что может показаться величайшим из зол, по крайней мере так принято думать; тем не менее божественное знамение не остановило меня ни утром, когда я выходил из дому, ни в то время, когда я входил в суд, ни во время всей речи, что бы я ни хотел сказать. Ведь прежде-то, когда я что-нибудь говорил, оно нередко останавливало меня среди слова, а теперь во всем этом деле ни разу оно не удержало меня от какого-нибудь поступка, от какого-нибудь слова. Как же мне это понимать? А вот я вам скажу: похоже, в самом деле, что все это произошло к моему благу, и быть этого не может, чтобы мы правильно понимали дело, полагая, что смерть есть зло. Этому у меня теперь есть великое доказательство, потому что быть этого не может, чтобы не остановило меня обычное знамение, если бы то, что я намерен был сделать, не было благом». («Апология Сократа»).


Комментарий: Это и в самом деле удивительно – вся ситуация, связанная с судом над Сократом и его последующей смертью. Удивительно в плане того, что все сложилось каким-то именно таким образом, чтобы Сократ смог преподать наглядно-бессмертный урок, как именно философ должен встречать свою смерть. И особенно я бы отметил тут три момента.

Момент первый: возраст Сократа

Ко времени суда Сократу уже 70 лет, что позволяет ему не слишком цепляться за жизнь, о чем он прямо (и неоднократно) говорит. («Но ведь было бы нелепо, Критон, в мои годы роптать на то, что приходится умереть» («Критон)). С другой стороны, он может проявить мужество приятия смерти, ведь 70 лет, хотя и много, но и прожить он еще может все-таки немало, следовательно, ему все же есть о чем сожалеть. В общем, 70 лет, самый подходящий возраст. Сократ уже достаточно стар, чтобы не слишком сожалеть об утрате жизни, но еще и достаточно бодр, чтобы считаться по-настоящему живым.

Плюс дело еще и в том, чтоCollapse )

Воля к жизни и воля к смерти

Все явления, сообщения и люди должны быть поделены на два класса - те, которые повышают волю к жизни и те, которые повышают волю к смерти.

Если в семье мы говорим, что кто-то из нас плохой по характеру, то тем самым убиваем волю к жизни. То же самое происходит, когда критикуем учителей и учеников в образовательных учреждениях, а также полицию, здравоохранение и власть. Происходит тотальная демотивация себя и других. Это воля к смерти в чистом виде. Поэтому если кто-то подходит и демотивирует нас, то нужно по возможности устраниться физически или духовно. И не нужно смотреть новости ежедневно - это постоянный источник демотиваторов.

Стоит ли в таком случае окружить себя приятными событиями, новостями и людьми? Нет не стоит, тем более это и невозможно. Наоборот, следует стремиться к боли, страданию и смерти, но только в видоизмененном виде, а именно экзистенциальной форме. Например, это может быть экзистенциальное кино.

Экзистенциальное кино заставляет переживать пограничные ситуации, то есть болезни, смерти, унижения, психологические зависимости, тяжелые депрессивные утраты смысла. Подобного рода фильмы заставляют что-то менять в жизни, углубляют видение мира. Естественно, глубокие переживания должны провоцировать размышления о собственной жизни. Кино другого рода тяжелые переживания и мысли пытается заменить чем-то более легким (в целях бегства от тяжести бытия). Это может быть смех (комедия), животное чувство страха (ужас), нагнетание напряжения (триллер), наслаждение насилием (боевик) и так далее. Остается только один жанр - экзистенциальная драма. Все данные рассуждения применимы и к литературе.

Итак, вернемся к первоначальным мыслям. Страдание, боль, смерть только в том случае стоит впускать в наше сознание (если они сами не найдут наше сознание), когда есть уверенность, что это повышает волю к жизни.

Надеюсь данное сообщение повысит Вам, уважаемые участники сообщества, волю к жизни. И давайте делиться мотиваторами!
Новая Русская Литература

ФИЛОСОФИЯ ВРЕМЕНИ КАТАСТРОФ

Конец света

Сегодня люди живут не в ожидании светлого будущего, а в ожидании катастрофы. Уже давно замечено, что катастрофы и войны случаются по прошествии определённых временных циклов. Начало каждого века сопровождалось войнами. Недавно президент Украины П.Порошенко назвал ситуацию в стране «отечественной войной 2014 года», тем самым сравнив 1812, 1914 и 2014 годы.
Древние были убеждены в цикличности исторического развития. И в целом бытие рассматривалось как процесс циклический. Ожидания христианами «конца света» также были связаны с определёнными временными циклами.
О катастрофах и Конце Света недавно я слушал лекцию старшего научного сотрудника Института философии РАН Оксаны Тимофеевой (моим другом в Фейсбуке).



Collapse )