?

Log in

No account? Create an account

Философское сообщество ЖЖ

Previous Entry Share Next Entry
Фундаментализм - это весело
Клином красным бей белых
wsf1917 wrote in ru_philosophy

Лекция Славоя Жижека

 

ФРАГМЕНТ ПЕРВЫЙ, ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ

Язык — это чистое насилие

Я хотел бы начать с насилия и языка, потому что так легче всего объяснить, чем моя точка зрения отличается от доминирующего мнения. Позвольте мне напомнить про Вальтера Беньямина, который в «Критике насилия» изучает возможность ненасильственного разрешения конфликтов. Беньямин считает, что ненасильственное разрешение конфликтов возможно в области, которую он называет «отношениями частных лиц»: это вежливость, симпатия и доверие. То есть, собственно, сфера языка. И здесь я с ним не согласен.

Тезис Беньямина продолжает основную традицию, согласно которой главная идея языка состоит в создании среды согласования, среды переговоров о мирном сосуществовании, о чем-то противоположном грубой буквальной конфронтации. Считается, что язык предназначен для дебатов, обмена словами, и такой обмен, даже если он агрессивен, предполагает как минимум признание Другого.

Мы обнаруживаем ту же гипотезу у таких разных мыслителей, как Юрген Хабермас и Жак Лакан. Как вы, вероятно, знаете, труды Хабермаса посвящены этике коммуникации, и эта этика как бы вписана в суть естественного функционирования языка. Это внутренняя нормативность речи как таковой. Поэтому, как подчеркивает Хабермас, когда мы используем язык в насильственных целях, возникает логическое противоречие: мы используем язык против его природы.

Похожая идея, хотя в противоположном теоретическом контексте, обнаруживается в психоанализе Жака Лакана 1950-х. Его тезис таков. Всегда имеется воображаемая конфронтация субъектов, всегда существуют «я» и «вы». Функция языка состоит в способности разрешать эту конфронтацию через символическое посредничество. Язык — это обмен доверия. Как говорит Лакан, даже когда мы лжем, мы делаем это по отношению к истине. Если перефразировать это, можно сказать, что, даже атакуя в сфере языка, мы делаем это на фоне признания Другого. То, что я хочу сейчас предложить, противоположно этому тезису.

Что, если люди превосходят животных в способности к насилию именно потому, что они говорят? Что, если насилие в языке гораздо более фундаментально, чем прямая конфронтация между мной и другим человеческим существом? Легко сказать, что язык образует среду симметричного взаимного признания. Но фон этого признания отнюдь не нейтрален. Он всегда искажен, несбалансирован и тем самым рождает фундаментальное насилие. Такого рода насилие мы испытываем в так называемом межкультурном непонимании. Например, я могу жить в одной квартире с соседями из других культур, но, некоторым образом, мы живем в различных мирах. Насилие такого рода гораздо более радикально, чем элементарное столкновение двоих борющихся за один объект, например за золото.

Потому что золото может означать для нас совершенно различные вещи. К примеру, как известно, для средневекового человека золото было непортящимся материалом и рассматривалось как представитель божественного, неразрушимого измерения в области реальности. Давайте возьмем другой пример из области пения: голос кастратов. Для Средневековья это был голос ангелов до сексуализации. Для нас тот же голос обладает неприятной монструозностью. Вы понимаете, что я имею в виду. Это насилие. Насилие установления совершенно другого горизонта непонимания.

 

ФРАГМЕНТ ВТОРОЙ

Эйзенштейн и Тарковский: рандеву двух палачей

В кино происходит то же самое. Возьмем двух противоположных режиссеров, двух русских классиков. Первый, Сергей Эйзенштейн, разрабатывал понятие «монтажа аттракционов», который полагается на крайнее насилие. Эйзенштейн берет естественное течение событий, естественный поток изображений, затем его задача — разрезать и комбинировать. Это язык брутальной интервенции. Тарковский, великий оппонент Эйзенштейна, как вы, вероятно, знаете, возражал против этого. Его идея состояла в отказе от насилия, в отказе от разрезающих интервенций: искусство кинематографа должно быть более пассивным, с длинными пассажами, позволяющими событию прийти спокойно к самому себе. Но это всего лишь другая форма насилия. Если Эйзенштейн оперирует методом садистской пытки, в которой режут и комбинируют, Тарковский практикует кинематографический эквивалент средневекового пыточного инструмента — дыбы, на которой растягивали человека. И это имеет великолепный эффект. Если вы снимете обычным образом то, как в «Зеркале» девушка бежит в типографию, опасаясь, что сделала ошибку, — а в эпоху Сталина это могло стоить жизни, — это будет просто бегущая девушка. Тарковский растягивает эту сцену на четверть часа: это нескончаемый бег, он подвешивает бег на дыбу и достигает эстетического эффекта. Я могу легко представить, что если бы Эйзенштейн и Тарковский встретились, это был бы спор двух палачей: латиноамериканского и кагэбэшника. Один говорит: «Лучше резать заключенных и отрезать им яйца». Другой говорит: «Нет, нужно их просто растягивать».

ФРАГМЕНТ ТРЕТИЙ

Фундаментализм — это весело

Позвольте мне процитировать поэму Караджича: «Обратитесь в мою новую веру, толпа, я предлагаю тебе то, чего никто не предлагал: суровость и вино. Тот, у кого не будет хлеба, будет накормлен светом моего солнца. Люди, в моей вере ничего не запрещено. В ней есть любовь, и вино, и смотрение на солнце так долго, как вам это будет нужно. И этот Бог вам ничего не запрещает. О, слушайтесь меня, друзья, люди, толпа!» Это не великая поэма, но это правильная поэма. Ее автор Радован Караджич, который сейчас в Гааге. Я думаю, что он все правильно понимает. То, что он описывает, — это карнавал, это непристойная божественность, которая призывает к бесконечной оргии трансгрессии.

Я пытаюсь сказать две вещи: это дает важный ключ к пониманию этнического, религиозного и тому подобного фундаментализма. Это не есть, как пытается нас убедить некий социолог, бегство от свободы. Мол, «мы живем в постмодернистское время, когда нет заданной структуры, основанной на твердых ценностях; мы свободны, мы должны выбирать все, начиная от нашей сексуальной ориентации, религии и кончая этнической принадлежностью». Идея этого социолога состоит в том, что радикальная неопределенность, это отсутствие ежедневных координат, порождает тревогу и вынуждает людей к уходу обратно, в традицию, обеспечивающую чувство определенности. Я утверждаю, что это в лучшем случае только одна сторона вопроса. Гораздо более важна противоположная сторона.

Это понимание пришло ко мне с достаточно тяжелым опытом, который я получил в начале 90-х годов, в Белграде, где в кафе я случайно встретил так называемых этнических убийц. Я получил от них урок жизни. Они мне сказали: «О каком страхе свободы идет речь? Наоборот! Современное либеральное общество есть общество угнетения и перерегулирования. Что это за свобода, когда я не могу иметь женщину, которая мне нравится, я не могу побить свою жену, мне запрещают курить, убить того, кого я ненавижу», и т.д. и т.п. Они понимали этнический фундаментализм так: на поверхности вы возвращаетесь куда-то назад в традицию, а в реальности вы становитесь свободным. Достаточно объявить себя слугой нации — и можно идти в Боснию, чтобы убивать и насиловать, «становиться свободным». Для них это была новая свобода.

 

ФРАГМЕНТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Ку-клукс-клан — это тоже весело

Я советую вам прочитать замечательный текст Адорно конца 30-х годов о психологической структуре фашистской пропаганды, направленный, возможно, против Вильгельма Райха и других «сексуальных революционеров». Адорно подчеркивает, что Гитлер не является фигурой отцовской власти, Гитлер — это «разрешающая фигура». Нас не должен соблазнять язык Гитлера, который говорит что-то вроде: «Покончим с веймарским декадансом и распущенностью, коррупцией. Пришло время дисциплины. Наша страна нуждается в нас. Жертвуйте собой для своей страны». Это только поверхностный посыл. Если вы прочитаете между строк, настоящий посыл был: «Послужи нам чуть-чуть, слушай меня, и мы немного развлечемся. Будем убивать евреев. У нас будет наш собственный карнавал».

То же самое мы наблюдаем здесь, в США, в ку-клукс-клане. Механизм работает так: обслуживайте западную цивилизацию, западные ценности, и если вы живете в маленьком городке на юге США в 1920-х, то каждые выходные у нас будет небольшое развлечение: будем насиловать черных девушек и устраивать суды Линча. Но принципиально это момент карнавала, ложного освобождения, который абсолютно существенен для каждого тоталитаризма включая сталинизм.

Вы спросите: а где это в сталинизме? О боже, вы знаете, кто самый большой теоретик карнавала? Очень популярный и сейчас Михаил Бахтин, русский «попутчик», формалист. Мой друг, который сейчас преподает в Нью-Йорке, а раньше работал в Германии, Борис Гройс сказал мне, что совсем недавно были открыты частные записки Бахтина, которые ясно показывают, что его большая работа над карнавалом была на самом деле попыткой постичь сталинизм. Бахтин очень хорошо понимал, что карнавал не был тем, чем его представляют себе псевдолевые. Мол, правила отменены, по крайней мере на некоторое время, король — нищий, а нищий — король. Нет, для него карнавалом были сталинские чистки. Действительно, вчера ты был членом политбюро, сегодня ты английский шпион.

Фактически кульминация сталинизма — с 1934 по 1937 год — была карнавалом. Посмотрите на данные: за два с половиной года 75% Центрального Комитета были расстреляны, 80% штаба армии расстреляны и т.д. Мы даже не можем сказать, что сталинизм — это общество нового класса. Не можем утверждать, что новая номенклатура угнетала обычного человека. Именно номенклатура была в опасном положении. Если ты простой парень, то, цинично говоря, мы можем предположить, что у тебя было на 15—20% шансов умереть, а если ты в высшей номенклатуре, вероятность умереть возрастала до 70—80%.

 

ФРАГМЕНТ ПЯТЫЙ

Помогите Африке! Сделайте приятное Гейтсу

Возьмем эти бесконечные призывы к благотворительности, к сочувствию бедным. Конечно, бедняки в странах третьего мира действительно страдают, и было бы хорошо, если бы мы смогли что-то предпринять. Но вот что меня волнует — идеологическая нагрузка, которую вы получаете, когда участвуете в благотворительных акциях. Представим, что вы смотрите телевизор. Вы видите обычную манипуляционную отвратительную картинку голодного африканского ребенка с пересохшими губами и слышите: «Знаете ли вы, что по цене одного или двух капуччино вы может спасти его жизнь?!» Хорошо, но давайте спросим себя, каким было бы это послание, если бы вы поменяли очки. Это было бы что-то вроде: «Не размышляйте, не участвуйте в политике, не думайте о причинах их бедности. Просто дайте немного денег, и вы почувствуете себя хорошо».

Идея благотворительности — в деполитизации. Это похоже на суеверие, когда вы даете что-то, чтобы почувствовать себя лучше. Поэтому я утверждаю, что благотворительность сегодня — это самый важный идеологический феномен. Благотворительность перестала быть атрибутом богатых, как 100 лет назад во времена Карнеги. Сегодня это часть системы. Заметили ли вы, как изменилась левацкая риторика? Левацкая риторика 20-летней давности говорила нам, что в развитых странах Запада мы живем относительно комфортной жизнью, в башне из слоновой кости, в то время как вне нашей замкнутой сферы существуют миллионы, которые голодают. Но сегодня ровно о том же самом говорят ребята типа Билла Гейтса. И это апелляция к людям, которые существуют вне башни из слоновой кости, является центральной для сегодняшней гегемонистской идеологии. В чем состоит ее послание? Творческий капитализм призывает к забвению старой идеологической борьбы социализма и капитализма.

«Когда люди страдают, нужно что-то делать. Давайте возьмемся все вместе, капитал, государство, давайте просто что-нибудь сделаем». Я думаю, это шантаж.

 

ФРАГМЕНТ ШЕСТОЙ

Будь ближе к земле. Купи «лендровер»!

Большой сдвиг произошел в логике капитализма, особенно в логике того, как мы потребляем после 1968 года. Капитализм последних 30—40 лет триумфально интегрировал лозунги 1968-го. Существуют три способа того, как нас призывают к потреблению. Первый, самый простой, утилитарный, в котором нас отсылают к реальным свойствам объекта. Если вы хотите «лендровер», реклама скажет вам, что это очень мощный автомобиль, который может забираться высоко в горы, в котором много места для дорожных сумок и т.д. Следующий уровень — это так, как это делалось в 1950-х и 1970-х: быть не хуже, чем сосед. Здесь вас призывали покупать «лендровер», чтобы утвердить свой социальный статус. Я утверждаю, что сегодня рекламируют что-то новое. Это не реальное свойство объекта и не его статусная символичность. Это аутентичный опыт в терминах new age. Это ссылка к вашему действительному «я». Сегодня реклама призывает вас к разрыву с ограничениями городской жизни, призывает почувствовать себя соединенным с Землей. «Реализуйте свой творческий потенциал путешественника. Покупайте "лендровер"!». Теперь покупка «лендровера» является путем постижения самого себя.

Или органическая еда. Она мне крайне подозрительна. Почему вы покупаете ее? Неужели вы действительно думаете, что, когда покупаете эти более гнилые, но в два раза более дорогие — по сравнению с нормальной, химически обработанной едой — продукты, вы избегаете какого-то огромного риска? Я думаю, что это просто символ статуса. Я думаю, что мы делаем это больше для того, чтобы изобразить нашу жизнь осмысленной. Разве это не прекрасно? Вы потребляете, но у вас внутри есть это глубокое, отвратительное, нарциссическое удовлетворение от того, что вы участвуете в чем-то большем.

 

ФРАГМЕНТ СЕДЬМОЙ

Кунг-фу панда смеется над святым. Присоединяйтесь!

Отсылка к личности, указание на то, что мы не идеологические категории, а реальные «теплые» люди, — это идеология в самом чистом виде. Это то, что позволяет нам избегать последствий наших общественных действий. Фильм, в котором мы получаем чистый диагноз этого, — «Кунг-фу панда», который мне очень понравился, я смотрел его пять раз с моим сыном. Рассмотрим символическую структуру этого фильма. Она комбинирует в очень завуалированном виде два противоположных начала. С одной стороны, это псевдобуддийский ориентализм: кунг-фу, панда, святость, предсказания, маски, вера, герои и т.д. А с другой стороны, фильм полон цинических, низвергающих всё шуток. И это делается иногда очень умным, в духе Платона, способом. Панда, пока он еще толстый и не овладел кунг-фу, попадает в здание со священными предметами и видит на стене мистическую картину. Он говорит совершенно в духе Платона: «Я вижу только картину картин в этой картине». Важно кажущееся несоответствие двух начал в этом фильме. С одной стороны, мы имеем религиозную этику священного бойца кунг-фу, избранного судьбой. С другой стороны, типично западный, брутальный реалистический цинизм. Систематическое издевательство над всем святым. Исключают ли друг друга эти два начала? В фильме в процессе поиска некоего особого вещества обнаруживается, что никакого особого вещества нет. Особым его делает только вера в это героя. Все зависит от тебя. Послание фильма состоит в том, что «я прекрасно понимаю, что все эти предрассудки ерунда, но тем не менее я их принимаю». И это наша идеология сегодня.

 

ФРАГМЕНТ ВОСЬМОЙ, ФИНАЛЬНЫЙ

Ее изнасиловали? Давайте обсудим

Почему сегодняшняя ситуация для меня тревожна. Потому что сейчас меняются не столько явные законы, сколько неявные правила. Густая сеть обычаев, которые Гегель, мой любимый философ, назвал бы «объективным духом», сеть предпосылок, которые являются базисом нашей свободы. Мы не должны забывать утверждение человека, с которым я не согласен политически, но которого я ценю как философа, — Роберта Пиппина, известного чикагского гегельянца. В своем прекрасном эссе о вежливости он подчеркивает, что элементарные правила хорошего поведения — это абсолютное условие свободной личности. Без этой субстанции, без этой густой сети неявных правил мы не могли бы действовать как свободные личности.

Так вот меня волнует, что вещи меняются именно на этом, неявном уровне... Вы заметили, например, как изменилось отношение к глобальному потеплению. Примерно год назад или даже меньше основной реакцией на предупреждения, что возможна катастрофа, был скептицизм; считалось, что это преувеличение, паранойя экс-коммунистических людей и т.д. Теперь глобальное потепление стало приемлемым. Теперь уже считается, что это случится, но что мы должны учитывать и положительную сторону процесса. Например, можно увидеть сообщения о позеленении Гренландии, о том, что там выращивают салаты. Говорится, что, если лед будет таять в Арктике, станет гораздо дешевле привозить симпатичные вещи из китайских гулагов. И это ужасный момент, когда на уровне внутреннего этического чувства что-то было неприемлемо, а потом вдруг становится нормальным. Как будто самой проблемы и не существовало.

То же происходит и на других уровнях. Приведу примеры из США и Европы. В США очевидный пример — пытки. Хотя мне оппонируют в том духе, что нельзя критиковать США за пытки, в то время как в Китае применяют пытки гораздо чаще. Это мне известно, но меня волнуют более глубокие вещи — что неожиданно стало приемлемым говорить о том, что само по себе неприемлемо. Сама эта тема стала возможной. Мы начинаем публично ее обсуждать. И в этом я вижу регрессию.

Хотели бы вы жить в обществе, в котором вам приходилось бы обсуждать все время, можно ли насиловать женщин? Нет, я хотел бы жить в обществе, в котором защита кем-либо изнасилования женщин дисквалифицирует его как мерзавца, которого невозможно принимать всерьез. Меня бы крайне встревожило, если бы вдруг мы должны были спорить, почему женщин нельзя насиловать. Я хотел бы, чтобы так же было и с пытками. В Европе то же самое. Помните время, когда радикально правые партии были отлучены от власти? Это был какой-то абсолютный пакт: они вне игры. И вдруг этот запрет был снят. Сначала в Австрии, потом в Италии и т.д. Такие мутации вроде бы мало что меняют на поверхности, но это то, что меня действительно волнует. Мне кажется, это очень трагический момент.

http://www.openspace.ru/society/world/details/5726/page1/

Полная видеоверсия


  • 1
Ну, по крайней мере, человек выражает свои мысли более-менее ясно и лаконично.

  • 1