?

Log in

No account? Create an account

Философское сообщество ЖЖ

Previous Entry Share Next Entry
М.К. Мамардашвили: признательность и добрая память
мышки
upuna_n wrote in ru_philosophy
Вчера исполнилось четверть века со дня ухода Мераба Константиновича. Своеобразным памятником ему стал ру_фил, созданный челябинским студентом Владиславом Сентябовым. "Журнал ЖЖ" опубликовал интервью с одним из "внуков" М.К.

Политолог, кандидат философских наук Вячеслав Данилов:

Мы живем в мире детей Мамардашвили. Когда-то мы с другом даже начали роман о том, как дети Мамардашвили один за другим наполняют кабинет декана Философского факультета. Просят место на кафедре и талоны харчеваться. Но поиск по ЖЖ сломался, и теперь все это не вполне невинное творчество кануло в Лету. Публичная сцена переполнена детьми Мамардашвили. По большей части незаконнорожденными, падчерицами и бастардами. Сам Мераб в числе своих учеников называл Владимира Бибихина, что само по себе смешно, и Юрия Сенокосова. Последний — основа МШПИ, так что все его ученики, включая Дашу Митину или Машу Сергееву могут смело считать себя «внучатами» Мераба.

Лекции Мераба как правило проходили при огромном стечении публики, а на первом ряду неизменно сидели люди, считавшие себя фаворитами Мамардашвили. Среди них самым активным был Михаил Рыклин. Он постоянно лез со своими вопросами и комментариями, на которые Мераб либо не обращал внимания, либо шипел, либо жестко одергивал спрашивающего. Самому Мерабу был куда важнее влюбленный взгляд какой-нибудь юной особы с третьего ряда. Вообще, вся его философия создавалась в лучезарном свете этих женских глаз. Говорят, что Мераб перетрахал всех симпатичных сотрудниц ИФ РАН. И еще говорят, что если в аудитории не было хотя бы одной женщины, Мераб отказывался выступать. В конце концов, считавший себя учеником Мераба, но таким по сути не являвшийся, Рыклин первым бросит горсть земли на могилу грузинского гения: на одной из мемориальных конференций, таком неформальном слете всех детей философа Мамардашвили, он раскроет тайну «Лекций о Прусте» — все они оказались чуть ли не буквально списаны с книги Делеза «Пруст и знаки». Сегодня я знаю людей, которые продолжают закапывать Мераба — это ненавидящие философию и все что с ней связано социологи. Например, ученик Александра Бикбова Егор Соколов.

Недавно Егор выяснил, в рамках большого исследования советских академических карьер, что Мамардашвили был автором большого числа анонимных передовиц журнала «Вопросы философии» Вполне официозных по форме и партийных по содержанию.

Вообще-то этот факт разрушает устойчивый миф о Мамардашвили как «человеке слова», который не умел писать, еще одном «не писавшем», как Сократ, даром что Мераба называли грузинским Сократом. Писать он, разумеется, умел. И не хуже чем любой рядовой сотрудник Института Философии или ИМРД. Другое дело, что он не смог построить такую же яркую машину письма, какая у него сложилась для речи, «мышления вслух». Пока публика сидела и рукоплескала Мерабу, а Рыклин лез с неуместными вопросами, на последней парте рядом тихо сидели два настоящих ученика Мамардашвили. Это были Валерий Подорога и Федор Гиренок.

Позднее Подорога попытается «развинтить» машину речи Мамардашвили, насколько я вижу, эти попытки он оставил. Гиренок обещает однажды что-то написать о Мерабе, у которого он полностью взял все представления о метафизике для своей блестящей «Метафизики пата» (пат украл у Галковского). Подорога обратит внимание на то, как внешние и казалось бы случайные условия мысли становятся их «трансцендентальным условием», тем, что не дано в мышлении и письме, но выступает их необходимым условием. Есть ряд подходов к описанию мыслительной машины Мамардашвили, выше я уже указал на роль влюбленного взгляда женщины, без которого мысль Мераба не удерживалась (сам Мераб почему-то говорил о грузинском застолье как метафоре его мышления). Но есть и еще один интересный апокриф о жизни Мераба. Приехав в Москву, Мераб якобы был весьма неразговорчив — ему с трудом давалась русская речь, он стеснялся публичных выступлений и чаще, это подчеркивали современники и друзья, оставался в тени публичных дискуссий (он вообще жанр дискуссии не выносил), в том числе в кружке Щедровицкого.

Говорят, он преодолевал эту проблему почти по-демосфеновски: запирался в ванне с магнитофоном и слушал себя, моделируя голос, интонации, артикуляцию.

То есть «родиной» (или истиной) той самой волшебной понимательной среды, которую создавал на своих лекциях Мамардашвиди, был душ. Подорога отмечал, что Мамардашвили создавал в аудитории удивительную среду, оставаясь в которой, слушатель как будто бы понимал всё, но, выйдя из аудитории, эффект понимания мгновенно испарялся, ка будто бы слушатель удалялся от источника вай-фай. Так вот, получается, что вся публика в момент лекции принимала своего рода «душ Мамардашвили».

Вообще, трудно переоценить влияние фигуры Мамардашвили (причем даже не столько его мысли, сколько целого комплекса представлений о роли и месте интеллектуала в публичном пространстве) для нынешней интеллектуальной сцены, где действуют уже фактически три поколения детей философа Мамардашвили, из которых не последние, например, правый публицист Максим Горюнов или левые активисты питерской группы «Что делать?» Наследие и оппонирование ему его наследниками составляет существенную, если не доминирующую часть сети отечественных публичных интеллектуалов прямо сегодня.